Неточные совпадения
Легкий головной убор держался только на одних ушах и, казалось, говорил: «Эй, улечу, жаль только, что
не подыму с собой красавицу!» Талии были обтянуты и имели самые крепкие и приятные для
глаз формы (нужно
заметить, что вообще все дамы города N. были несколько полны, но шнуровались так искусно и имели такое приятное обращение, что толщины никак нельзя было приметить).
— Все об воскресении Лазаря, — отрывисто и сурово прошептала она и стала неподвижно, отвернувшись в сторону,
не смея и как бы стыдясь
поднять на него
глаза. Лихорадочная дрожь ее еще продолжалась. Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги. Прошло минут пять или более.
Заметов вдруг фыркнул из своего угла. Раскольников даже
глаз на него
не поднял.
Самгин начал рассказывать о беженцах-евреях и, полагаясь на свое
не очень богатое воображение, об условиях их жизни в холодных дачах, с детями, стариками, без хлеба. Вспомнил старика с красными
глазами, дряхлого старика, который молча пытался и
не мог
поднять бессильную руку свою. Он тотчас же
заметил, что его перестают слушать, это принудило его повысить тон речи, но через минуту-две человек с волосами дьякона, гулко крякнув, заявил...
Варвара. Ну, уж едва ли. На мужа
не смеет глаз поднять. Маменька
замечать это стала, ходит да все на нее косится, так змеей и смотрит; а она от этого еще хуже. Просто мука глядеть-то на нее! Да и я боюсь.
Все мне вдруг снова представилось, точно вновь повторилось: стоит он предо мною, а я бью его с размаху прямо в лицо, а он держит руки по швам, голову прямо,
глаза выпучил как во фронте, вздрагивает с каждым ударом и даже руки
поднять, чтобы заслониться,
не смеет — и это человек до того доведен, и это человек бьет человека!
Писарь сделал вид, что
не замечает его, продолжая перелистывать журнал, а потом быстро
поднял глаза и довольно сурово спросил...
— Что ж из того, что доверенность при мне, — сказал Зиновий Алексеич. — Дать-то он мне ее дал, и по той доверенности мог бы я с тобой хоть сейчас по рукам, да боюсь, после бы от Меркулова
не было нареканья… Сам понимаешь, что дело мое в этом разе самое опасное. Ну ежели продешевлю, каково мне тогда будет на Меркулова-то
глаза поднять?.. Пойми это, Марко Данилыч. Будь он мне свой человек, тогда бы еще туда-сюда; свои,
мол, люди, сочтемся, а ведь он чужой человек.
—
Глаз не смею поднять… — задыхающимся, дрожащим голосом промолвил Самоквасов. — Глупость была моя, и теперь должен за нее век свой мучиться да каяться.
Получив деньги и тщательно пересчитав их, Горизонт еще имел нахальство протянуть и пожать руку подпоручику, который
не смел на него
поднять глаз, и, оставив его на площадке, как ни в чем
не бывало, вернулся в коридор вагона.
Усердно потчевала гостя Марья Гавриловна. Но и лянсин [Высший сорт чая.], какого
не бывало на пирах у самого Патапа Максимыча, и заморские водки, и тонкие дорогие вина, и роскошные закуски
не шли в горло до глубины души оскорбленного тысячника… И кто ж оскорбляет, кто принижает его?.. Алешка Лохматый, что недавно
не смел глаз на него
поднять. А тот, как ни в чем
не бывало, распивает себе «чиколат», уплетает сухари да разные печенья.
—
Глаз не смею поднять, Патап Максимыч, — простонал Алексей.
Она медленно
подняла на меня свои
глаза… О, взгляд женщины, которая полюбила, — кто тебя опишет? Они
молили, эти
глаза, они доверялись, вопрошали, отдавались… Я
не мог противиться их обаянию. Тонкий огонь пробежал по мне жгучими иглами; я нагнулся и приник к ее руке…
Скромные ли, учтивые манеры Володи, который обращался с ним так же, как с офицером, и
не помыкал им, как мальчишкой, или приятная наружность пленили Влангу, как называли его солдаты, склоняя почему-то в женском роде его фамилию, только он
не спускал своих добрых больших глупых
глаз с лица нового офицера, предугадывал и предупреждал все его желания и всё время находился в каком-то любовном экстазе, который, разумеется,
заметили и
подняли на смех офицеры.
Она снова зарыдала. Наконец,
подняв голову, она обвела
глазами камеру и в первый раз
заметила в переднем углу ее деревянное распятие. Она долго, пристально глядела на него, затем встала и опустилась перед ним на колени, но… молиться она
не могла.
Круциферский схватил ее руку и, одушевленный какой-то новой, неведомой силой,
не смея, впрочем,
поднять глаз, сказал ей: «Будьте, будьте моей Алиной!.. я… я…» Больше он
не мог ничего вымолвить.
Идет, бывало, мимо самых окошек, а сам в землю глядит, даже на окошко-то
глаза поднять не смеет.
Если бы я мог взглянуть Ему в
глаза, как раньше, — прямо и преданно: «Вот я весь. Весь. Возьми меня!» Но теперь я
не смел. Я с усилием — будто заржавели все суставы —
поднял руку.
Чтение, начатое назад тому с полчаса, неожиданно прервано было веселым и довольно громким смехом Катерины Астафьевны Форовой, смехом, который поняла только одна тихо улыбавшаяся Синтянина. Лариса же и Подозеров его даже
не заметили, а чтец только
поднял удивленные
глаза и спросил баском свою жену...
Подняв во время второго блюда на нее
глаза, я был поражен до боли в сердце. Бедная девочка, отвечая на какой-то пустой вопрос графа, делала усиленные глотательные движения: в ее горле накипали рыдания. Она
не отрывала платка от своего рта и робко, как испуганный зверек, поглядывала на нас:
не замечаем ли мы, что ей хочется плакать?
Дöнгоф
поднял глаза, но,
заметив, что Санин отвернулся и нахмурился,
не прибавил ни слова — и удалился.
Фрау Леноре
поднимала вопль и отмахивалась руками, как только он приближался к ней, — и напрасно он попытался, стоя в отдалении, несколько раз громко воскликнуть: «Прошу руки вашей дочери!» Фрау Леноре особенно досадовала на себя за то, что «как могла она быть до того слепою — и ничего
не видеть!» «Был бы мой Джиован'Баттиста жив, — твердила она сквозь слезы, — ничего бы этого
не случилось!» — «Господи, что же это такое? — думал Санин, — ведь это глупо наконец!» Ни сам он
не смел взглянуть на Джемму, ни она
не решалась
поднять на него
глаза.
— Ах, это ты! — говорит Жанна и останавливается,
не смея поднять на него
глаза.
Несчастная ничего
не понимала и ничего
не желала понимать. Я ее насильно
поднял, усадил и дал воды. У меня от слабости кружилась голова и дрожали ноги. Затем я, по логике всякой слабости, возненавидел Любочку. Что она ко мне-то пристает, когда я сам едва дышу? Довольно этой комедии. Ничего знать
не хочу. До свидания… Любочка смотрела на меня широко раскрытыми
глазами и только теперь
заметила, как я хорош, — краше в гроб кладут.
В числе счастливых четвертого пятка выскочил Локотков. Я
заметил, что он
не разделял общей радости других товарищей, избегавших наказания; он
не радовался и
не крестился, но то
поднимал глаза к небу, то опускал их вниз, дрожал и, кусая до крови ногти и губы, шептал: «Под твою милость прибегаем, Богородица Дева».
Он положил мешок, взмостился на нары и уселся, подобрав под себя ноги,
не смея ни на кого
поднять глаза.
Исай Фомич, который при входе в острог сробел до того, что даже
глаз не смел поднять на эту толпу насмешливых, изуродованных и страшных лиц, плотно обступивших его кругом, и от робости еще
не успел сказать ни слова, увидев заклад, вдруг встрепенулся и бойко начал перебирать пальцами лохмотья. Даже прикинул на свет. Все ждали, что он скажет.
— Я вчера приходил беспокоить ваше-ство, — забормотал он, когда генерал
поднял на него вопрошающие
глаза, —
не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая, брызнул-с… а смеяться я и
не думал.
Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам…
не будет…
Главное дело должна совершить Роза. Приступая к нему, она падает на колена и,
подняв к небу полные слез
глаза,
молит Бога об успехе. „Дай мне спасти его! — восклицает она. — И потом я умру спокойно! Мне, мне будет мой Фишерлинг обязан своим спасением; он вспомнит обо мне хоть тогда, когда меня
не станет; он скажет, что никто на свете
не любил его, как я!”
—
Не называй его так! —
подняла на него она свои заплаканные
глаза. — Он все же мой отец! Как бы ни было велико его преступление, он несет за него наказание, и я буду
молить Господа, чтобы Он простил его.
Степа вошел сконфуженный, точно
не смея поднять на меня
глаза. Он присел к кровати, и мы несколько минут промолчали.
Вы
заметьте: когда при нем
поднимаешь какой-нибудь общий вопрос, например, о клеточке или инстинкте, он сидит в стороне, молчит и
не слушает; вид у него томный, разочарованный, ничто для него
не интересно, все пошло и ничтожно, но как только вы заговорили о самках и самцах, о том, например, что у пауков самка после оплодотворения съедает самца, —
глаза у него загораются любопытством, лицо проясняется, и человек оживает, одним словом.
Долго стоял он тут и любовался красотою молодого Палицына — и так забылся, что
не слыхал, как Борис Петрович в первый раз закричал: «эй, малой… Вадимка!» — опомнясь, он взошел; — с сожалением посмотрел на него Юрий, но Вадим
не смел поднять на него
глаз, боясь, чтобы в них
не изобразились слишком явно его чувства…
— Это роковое сходство, м-р Вандергуд. Помните, что я в одну тяжелую минуту говорил вам о крови? У ног моей Марии уже есть кровь… одного благородного юноши, память которого мы чтим с Марией.
Не для одной Изиды необходимо покрывало: есть роковые лица, есть роковые сходства, которые смущают наш дух и ведут его к пропасти самоуничтожения. Я отец Марии, но я сам едва
смею коснуться устами ее лба — какие же неодолимые преграды воздвигнет сама себе любовь, когда осмелится
поднять глаза на Марию?
Среди глубокого молчания я
подняла глаза и встретила очки Петра Александровича, направленные прямо на меня. Это было так неожиданно, что я вздрогнула, чуть
не вскрикнула и потупилась. Александра Михайловна
заметила мое движение.
Пропев одну псалму, другую, я оглянулся… о, ужас! пан Кнышевский стоит с поднятыми руками и разинутым ртом. Я
не смел пошевелиться; но он
поднял меня с лавки, ободрил, обласкал и заставил меня повторять петую мною псалму:"пробудись от сна, невеста". Я пел, как наслышался от него, и старался подражать ему во всем: когда доходило до высших тонов, я так же морщился, как и он,
глаза сжимал, рот расширял и кричал с тою же приятностью, как и он.
К счастью для себя,
поднял воровские
глаза Соловьев — и
не увидел Жегулева, но увидел мужиков: точно на аршинных шеях тянулись к нему головы и,
не мигая, ждали… Гробовую тесноту почувствовал Щеголь, до краев налился смертью и залисил, топчась на месте, даже
не смея отступить...
Она
не расслышала слова «мы» и видела только хмурую бледность, вдруг
заметила, что обвод
глаз стал словно чернее и сами
глаза глубже. И
не успела еще осмыслить замеченного, как
поднял Саша эти самые свои пугающие
глаза и строго сказал...
— Дочь генерала Кронштейна, — отвечала та. — Очень добрая девушка, как любит мою Верочку, дай ей бог здоровья. Они обе ведь смолянки. Эта-то аристократка, богатая, — прибавила старуха. И слова эти еще более
подняли Кронштейн в
глазах Эльчанинова. Он целое утро проговорил со старухой и
не подходил к девушкам, боясь, чтобы Анна Павловна
не заметила его отношений с Верочкой, которых он начинал уже стыдиться. Но
не так думала Вера.
Пообедал, да так и
не заметил себе; как же мне быть?»
Подняв глаза, господин Голядкин увидел опять подле себя полового, который собирался ему что-то сказать.
— Я сказал, что нет. Это, право, странно, граф! И вовсе неприлично притти с ножом к горлу к человеку, —
заметил Лухнов,
не поднимая глаз.
Хрущ
глаза поднял, нацелился в купеческого второй гильдии сына, неловко тому стало. И дрозд тоже тараканов своих бросил, смотрит на солдата: каждый,
мол, день чистые гости ходят, а такого обалдуя еще
не бывало. Пососал скоропомощный язык, сплюнул.
Выгинаясь, кланяясь и вытягиваясь, как придавленная палкой змея, подьячий подползал к боярину,
не смея взвести голоса и
поднять на него своих заплывших
глаз.
Вот он лежит на кресле в своей бархатной шубке, облокотив голову на худую бледную руку. Грудь его страшно низка и плечи подняты. Губы твердо сжаты,
глаза блестят и на бледном лбу вспрыгивает и исчезает морщина. Одна нога его чуть заметно быстро дрожит. Наташа знает, что он борется с мучительною болью. «Чтò такое эта боль? Зачем боль? Чтò он чувствует? Как у него болит!» думает Наташа. Он
заметил ее вниманье,
поднял глаза и,
не улыбаясь, стал говорить.
Он
не смел поднять на нее
глаза.